Аудиогид «Блокадный маршрут»

Петроградская сторона – сердце Санкт-Петербурга. Здесь, на берегу Невы, у стен Петропавловской крепости, когда-то начинался наш город. Узкие улочки и широкие проспекты, тишина зелёных скверов и изысканная архитектура разных эпох – все триста лет своей биографии этот район не перестаёт восхищать нас особым шармом, красотой и многообразием. Петроградский район славится музеями, университетами, ресторанами, бутиками... А ещё – своей историей, в которой есть по-настоящему героические страницы. В годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда жизнь в Петроградском районе не замирала. Здесь продолжали работать заводы, школы, учреждения науки и культуры, здесь снимали кино и спасали от разрушения архитектурные символы города, здесь ездили трамваи, здесь даже играли в футбол. За этими простыми повседневными делами стоит ежедневный подвиг сотен людей – ленинградцев-блокадников, не сломленных, не побеждённых. Несмотря на голод, холод и бомбёжки, они продолжали делать свою работу и так сохраняли в городе жизнь. Сегодня мы пройдём по местам Петроградского района, связанным с трудовым подвигом ленинградцев во время блокады. Мы поговорим о тех, кто не держал в руках оружия, но своим трудом помог городу выстоять и победить. Наш маршрут начинается с Заячьего острова и Петропавловского собора. В годы блокады этот золотой шпиль, бессменный символ Петербурга, и ангел на нем, вечный страж нашего города, стали ориентиром для вражеской артиллерии. Чтобы защитить город и спасти архитектурный шедевр, несколько молодых альпинистов поднялись туда, где и в мирные времена бывали лишь единицы. Первая остановка нашего маршрута – Петропавловский собор и история блокадных верхолазов.

Прогуливаясь по Петроградской стороне или проплывая на кораблике вдоль невских берегов, вы обязательно обратите внимание на золотой шпиль Петропавловского собора – один из самых узнаваемых символов нашего города. Ангел с крестом на вершине шпиля уже больше трёх столетий венчает городскую панораму.
Но в годы блокады этот знакомый и любимый горожанами образ таил в себе не только красоту, но и опасность. Золотые шпили и купола Ленинграда были слишком хорошо видны издалека. Исаакиевский собор, Петропавловская крепость, Адмиралтейство и другие узнаваемые здания служили ориентирами для вражеской авиации и артиллерийского огня. Имея такие чёткие привязки на местности, фашисты могли бомбить город с беспощадной точностью.
Поэтому высотные доминанты было решено спрятать. Замаскировать. Кто же справится с такой непростой задачей? Люди, способные подняться на большую высоту и выполнить там технически сложные и очень ответственные работы.
Альпинисты!
В 1941 году представителей этой достаточно редкой профессии в осаждённом Ленинграде было не найти. Задачу решили поручить спортсменам – альпинистам-любителям. Но многие из них уже ушли на фронт. Например, 18-летний Михаил Бобров. Он уже два года увлекался альпинизмом, в 1940-м окончил школу инструкторов. Летом 1941-го, после молниеносной четырёхдневной спецподготовки, отправился в разведку в тыл врага... А после ранения вновь оказался в Ленинграде.
Здесь, в госпитале, его отыскал Алоиз Земба – товарищ по альпинистской секции. Он также остался в городе из-за ранения: ещё с Финской войны с трудом сгибал правое колено и не годился для фронта. Но альпинизм не забросил, занимался в добровольном спортивном обществе «Искусство».
Туда же ходила Ольга Фирсова – пианистка и спортсменка. До войны она работала в альпинистском лагере на Кавказе, совершала восхождения на Казбек и Эльбрус. Была самой опытной в будущей команде ленинградских верхолазов – и неслучайно стала её руководителем.
По приглашению Ольги к группе присоединились Александра Пригожева и, чуть позже, Михаил Шестаков. Аля – как ласково называли её друзья – со дня на день должна была покинуть блокадный город, уехать в эвакуацию. Но, получив такое ответственное задание, приняла решение остаться.
А младший лейтенант Михаил Шестаков – выпускник Ленинградской консерватории, виолончелист, тренер по горнолыжному спорту, председатель секции альпинизма и супруг Ольги Фирсовой – был откомандирован в распоряжение Отдела охраны памятников Ленинграда прямо с фронта. Чуть позже, 9 августа 1942 года, Михаил примет участие в исполнении Седьмой «Ленинградской» симфонии Дмитрия Шостаковича на легендарном концерте в Большом зале Филармонии.
Как же спрятать огромный памятник? Как скрыть величественный купол или гордый шпиль собора от зоркого взгляда врага? Шпиль Адмиралтейства закутали в гигантский маскировочный чехол из мешковины. Купол и звонницу Исаакиевского собора покрыли серой краской – такой, какой красят военные корабли. Так же решили поступить со шпилем Петропавловского собора. Только вот на высоте 122 метра он раскачивался на ветру с амплитудой более полутора метров!
Задача перед альпинистами стояла явно не из лёгких. Работы начали поздней осенью 1941-го года. Тогда жителям блокадного Ленинграда уже в пятый раз сократили нормы выдачи продовольствия. Михаил Бобров и Алоиз Земба, работавшие на высоте, для экономии сил ночевали прямо в Петропавловском соборе, под лестницей на колокольню, в келье возле царской усыпальницы.
День за днём альпинисты поднимались на шпиль Петропавловки. Метр за метром покрывали позолоту серой краской. Краска замерзала на холоде, отслаивалась... Одно и то же место приходилось окрашивать по несколько раз. Город, скованный льдом, с немыслимой высоты при пронизывающем ветре представлял собой невероятное зрелище. «Весь Балтийский флот стоял в Неве вмёрзший в воду, – вспоминал уже в наши дни Михаил Бобров. – Зенитные установки на стрелке Васильевского острова, на Сенатской площади, на бастионах Петропавловки. Три батареи, которые обслуживали девочки с матмеха. Они сами делали расчеты и сбивали самолеты очень точно!»
А защита верхолазам была крайне необходима. Заметив, что привычные ориентиры постепенно исчезают, фашисты начали прицельные обстрелы альпинистской бригады. Во время одного из налетов бомба упала рядом с Петропавловским собором. Взрывная волна подбросила Боброва, ударила о шпиль, и Михаил потерял сознание. Первое, что он почувствовал, очнувшись: кто-то вытирает кровь с его лба. Это был Алоиз Земба. Верхолазов медленно спустили на тросах к верхней колокольне собора.
После того случая было решено работать по ночам. Зимой. В лютые, порой 40-градусные морозы. Маскировка шпиля Петропавловского собора продолжалась несколько месяцев – до февраля 1942-го года. Весной 42-го от голода и цинги скончался Алоиз Земба. В том же году от голода умерла Александра Пригожева.
Ольга Фирсова, Михаил Шестаков и Михаил Бобров продолжали работать над маскировкой высотных объектов. 25 городских доминант постепенно сливались со свинцовым небом осаждённого Ленинграда. Символично, что именно Ольга Фирсова в победном 1945-м году заканчивала их демаскировку.
Когда во время прогулки вы окажетесь у северной стороны Петропавловского собора, обязательно обратите внимание на памятный знак альпинистам – защитникам блокадного Ленинграда. На нём пять имён: Михаил Бобров, Ольга Фирсова, Александра Пригожева, Алоиз Земба, Михаил Шестаков. Пять человек, которые в годы блокады поднимались на самые высокие точки Ленинграда, чтобы защитить город – его памятники, его символы. И его жителей. Молодые, дерзкие, бесстрашные. Настоящие герои. Настоящие ленинградцы.

Ленинградский зоопарк – один из старейших зоопарков страны: недавно он отметил 160-летний юбилей. Коллекция животных, собранная ещё в дореволюционном Петербургском зоосаде, радовала посетителей – маленьких и взрослых – до самого начала Великой Отечественной войны.
Летом 1941 года часть животных была отправлена в эвакуацию в Казань. В основном это были крупные и ценные звери: белые медведи, горные козлы, зебры, тапир, чёрный носорог и другие обитатели зоосада. Их сопровождали 13 сотрудников во главе с директором Михаилом Никоновым.
Планировали вывезти первую партию животных, а затем вернуться за следующей. Но сделать это уже не удалось: 8 сентября 1941 года кольцо блокады замкнулось. Большая часть коллекции зоосада вынужденно осталась в осаждённом городе. Заботиться о животных теперь предстояло людям, ежедневно боровшимся и за собственное выживание.
В первые же дни блокады Ленинградский зоопарк понёс утраты. Только за две ночи в сентябре и октябре 1941-го при воздушных налетах погибло семьдесят животных – в том числе всеобщая любимица, слониха Бетти.
К концу года зоопарк лишился примерно половины своих обитателей. Но – продолжал жить.
В нечеловеческих условиях блокады сотрудники ухаживали за животными, выращивали молодняк. Чтобы избежать дистрофии, в рацион молодых животных ввели так называемое овсяное молоко – водный концентрат из распаренного и протертого овса. Хищникам давали «растительный фарш» – отруби, жмыхи, корнеплоды, зашитые в шкурки погибших мелких зверьков. Хитрость срабатывала: при виде «добычи», повинуясь инстинкту, хищники разрывали шкурки и съедали всё без остатка.
Сотрудники зоосада не оставляли научную и просветительскую работу и даже устраивали выездные лекции для горожан. Всю войну при зоосаде существовал Театр зверей, который ездил с выступлениями по госпиталям и детским домам. В самую трудную первую блокадную зиму зоосад был закрыт для посетителей. Но 8 июля 1942 года его вновь открыли для ленинградцев. За лето зоопарк посетили 7 400 человек.
Для блокадного Ленинграда это имело особое значение. В городе, где смерть, голод и разрушения стали частью повседневной реальности, сама возможность посмотреть на живых зверей и птиц давала людям силы и надежду – надежду на возвращение в мирную жизнь. Одним из самых известных подвигов блокадного зоопарка стала история Евдокии Дашиной и её подопечной – самки бегемота по имени Красавица. Красавица жила в Ленинграде с 1911 года. Её знал и любил весь город. Ухаживала за Красавицей молодая работница зоосада Евдокия Ивановна Дашина, родом из Рязанской губернии. В блокаду содержание бегемота представлялось чем-то почти невозможным. Привычного рациона питания не стало. Вместо сена и овощей – до 30 кг распаренных древесных опилок в день. Хоть какое-то ощущение сытости для огромной Красавицы!
Но голод был только одной из бед. Мороз для бегемота, обитателя жаркой Африки, мог стать не менее губительным. Евдокия Дашина укутывала Красавицу в брезент, согревала, как могла.
А ещё – ежедневно вручную приносила для бегемота по 40 вёдер воды из Кронверкского пролива Невы. Почти 400 литров! Вода была нужна не только для того, чтобы напоить животное, но и чтобы защитить кожу бегемота от пересыхания. Ведь бассейн, без которого не могла обходиться Красавица, стоял пустым – водопровод в зоопарке не работал. На холодном полу глубокого пустого бассейна Красавица оставалась во время бомбёжек. Она очень боялась взрывов, ложилась на бетонное дно и стонала от страха. Но рядом с ней была защитница – Дашина.
В начале 1942 года она сама едва не умерла от истощения и какое-то время не могла приносить Красавице бесценную воду. Тогда на выручку пришли другие сотрудники зоопарка. И больше того – согласно одной известной городской легенде, помогал бегемоту весь Ленинград.
Рассказывают, что призыв о помощи передали по радио: в зоопарке погибает уникальное животное, без воды ему не выжить! И ленинградцы откликнулись. Превозмогая собственную слабость, десятки людей каждый день приносили к воротам зоопарка воду для бегемота. И, может быть, именно благодаря такой народной любви и поддержке Красавица не только не погибла в блокаду, но и в добром здравии дожила до 1951 года.
После войны 16 сотрудников зоосада были награждены медалью «За оборону Ленинграда». В память об их подвиге в годы Великой Отечественной войны имя «Ленинградский зоопарк» сохранилось за городским зоосадом и после возвращения Ленинграду исторического имени «Санкт-Петербург».

Перед нами – одна из крупнейших киностудий страны. Таким мы знаем «Ленфильм» сейчас, таким он был и накануне Великой Отечественной войны. Сложившийся творческий коллектив, десятки снятых фильмов, «звёздные» режиссёры – Сергей Герасимов, Михаил Калатозов, Григорий Козинцев, Ян Фрид...
21 июня 1941 года здесь заканчивают съёмки очередной кинокартины – «Антон Иванович сердится». На воскресенье 22 июня назначили репетицию новой музыкальной ленты «Жених с миллионами» с Марком Бернесом в главной роли. В одном из павильонов уже построены декорации… Но радио принесло грозную весть: война!
Работники киностудии собираются на стихийный митинг. Многие тут же записываются добровольцами, в ополчение и на фронт. И одновременно начинают вести хронику войны – фиксировать на плёнке всё, что происходит вокруг.
Операторы, ранее специализировавшиеся на художественных картинах, обращаются к кинодокументалистике. В «Ленкинохронику» с «Ленфильма» переходят Евгений Шапиро, Вячеслав Горданов, Александр Ксенофонтов и другие мастера операторского искусства.
Поистине бесценные кадры запечатлел Ефим Учитель – уже опытный кинооператор, ранее он снимал стройку Беломорканала, войну с Финляндией, работал корреспондентом в Эстонии. Буквально накануне войны он снимал праздник ленинградских выпускников – символ минувшей мирной жизни... Теперь объектив его камеры направлен на последствия первого обстрела Ленинграда и мобилизационный пункт на Марсовом поле. Впереди – съёмки строительства Лужского рубежа, минирования Финского залива кораблями Балтфлота, битв на Карельском перешейке. И, конечно, кадры из осаждённого города.
Операторы Ленинградской студии кинохроники были разделены на фронтовые киногруппы: каждая снимала отдельный срез жизни города или фронта. Большинство кадров про городскую жизнь принадлежат Ансельму Богорову и Владимиру Страдину. К Балтийскому флоту был прикреплен Сергей Фомин. На Карельском перешейке, пока это было возможно, помимо Ефима Учителя работали корреспонденты Григорий Донец, Георгий Симонов, Филипп Печул. Попытки прорыва блокады на Невском пятачке снимал Анатолий Погорелый. Операторы фиксировали ежедневную хронику жизни людей в нечеловеческих условиях блокады – последствия бомбежек, работу предприятий, очереди за хлебом. Чтобы держать связь друг с другом, они часто ночевали на студии «Ленкинохроники» в особняке на 2-й Берёзовой аллее, на Каменном острове. На съёмки отправлялись пешком. Работали практически «в стол» – проявлять плёнки было негде: в декабре 1941-го студия осталась без электричества, тепла и воды. Только с марта 1942 года производственный процесс – проявка и монтаж – был налажен на базе «Лентехфильма» на Глухоозерской улице. Да и самой плёнки катастрофически не хватало: только те запасы, которые остались на «Ленфильме» с довоенного времени.
Вот как пишет о съёмках этого времени Ефим Учитель: «Одним из наших жестоких врагов был голод. После скудного пайка хлеба камера казалась неимоверно тяжелой. Для того, чтобы передвигаться с ней, пришлось приспособить санки сына. Однажды возле решетки Летнего сада я увидел умирающего человека. Я ничем не мог ему помочь. Но я запечатлел этот эпизод на плёнку, чтобы он стал грозным напоминанием фашизму…»
В январе 1942 года Ленинградским обкомом принято решение начать производство фильма об обороне Ленинграда. Того же требует и московское руководство: стране нужно увидеть, что осаждённый город не сломлен, а самим ленинградцам – получить мощный заряд эмоциональной поддержки и веры в скорое преодоление всех несчастий.
По Ладоге в Ленинград пробивается Роман Кармен – на тот момент самый «статусный» документалист в СССР. 16 апреля 1942 года он привозит в блокадный город полуторку продуктов и задание коллегам – снять фильм, посвящённый блокадному Ленинграду. Но фактически этот фильм уже снят.
В тот же вечер в Смольном состоялось обсуждение материала, отснятого документалистами с начала войны. Не всё увиденное на экране устраивало городских руководителей: слишком много боли, горя, смертей... Комиссия постановила полностью перемонтировать картину. Драматург Всеволод Вишневский, отсмотрев пятнадцать тысяч метров пленки – около семи часов блокадных кадров – создал шесть вариантов литературного сценария будущего фильма. В нём хотели использовать музыку Прокофьева и Шостаковича, стихи Ольги Берггольц. Но ничего из задуманного Вишневским, кроме названия – «Ленинград в борьбе», в итоговую версию фильма так и не вошло. Зато в ней появилось больше боевых эпизодов, кадры работы партизанских отрядов Ленинградской области, жизнеутверждающая сцена очистки улиц Ленинграда весной 1942 года.
9 июля 1942 года фильм вышел во всесоюзный прокат; одновременно его начали показывать в Ленинграде – в 22 кинотеатрах.
В первые дни картину посмотрели более 100 тысяч человек. Как ни удивительно, в блокадном Ленинграде создавали не только документальные фильмы. Снимали и художественное кино. Первым в истории полнометражным художественным фильмом о Великой Отечественной войне стала картина «Непобедимые».
Кинематографисты «Ленфильма» начали его снимать осенью 1941 года, а закончили съёмки и монтаж уже в эвакуации. Сюжет – как повторение реальности вокруг. Осень 41-го, вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады. А на Кировском заводе налаживают выпуск нового танка, так нужного фронту. Холод, голод и бомбёжки – и невероятное мужество простых работников завода, которые не совершают подвигов с оружием в руках, а просто продолжают трудиться, сколько хватает сил, и верить в победу. Режиссёры – Сергей Герасимов и Михаил Калатозов – сознательно отказались от привычной кинематографической эффектности, заменив её чуть ли не будничными сценами. Бутафорские взрывы и постановочные баталии здесь были ни к чему. В осаждённом Ленинграде война даже в кино была самая настоящая.
Оператор Аркадий Кольцатый рассказывал однажды, как всё начиналось: «Мы сидим в бомбоубежище под большим павильоном «Ленфильма» и Михаил Блейман читает нам сценарий «Непобедимых». Мы – это небольшая группа людей в касках, собравшихся со студийных постов ПВО: Сергей Герасимов, Михаил Калатозов, Тамара Макарова, Яков Анцелович и директор студии Иван Глотов. Чтение прерывается – диктор сообщает: «Сброшены зажигалки, возникли пожары». Тут уж не до чтения – скорее во двор! Ярко горят на крыше два факела – как пиротехнические свечи. Это фашистские «зажигалки». Девушки-дружинницы сбрасывают их вниз – остаётся только быстро засыпать песком. Примерно так и начнётся фильм…»
Сохранились воспоминания Тамары Макаровой, исполнительницы главной роли: «Однажды этот фильм мы показывали где-то на Урале, и в момент, когда на экране проходили ополченцы, вдруг закричала женщина – среди ополченцев она увидала мужа. Меня поразил ее крик: «Володя!» Она подбежала к нам, стала расспрашивать. А что мы могли рассказать о солдатах? Где они сражались и погибали?..»
Фильм смонтировали в Алма-Ате осенью 1942 года. Премьера состоялась там же. А в Ленинграде картину показали уже в январе 1943 года – в первые дни после прорыва блокады.

Сегодня здесь, на Большой Посадской улице, расположен трамвайный парк № 3. С 1922 года почти до конца ХХ века он носил имя Константина Никитича Блохина – революционера, бывшего вагоновожатого. Но история этого места началась задолго до появления электрического трамвая: в 1880 году этот транспортный парк создали для конок – вагоны, перевозившие пассажиров, тогда двигались по рельсам с помощью живой лошадиной силы.
Позже на смену «конно-железной городской дороге» пришёл более привычный нам общественный транспорт – электрические трамваи. Первые трамвайные вагоны вышли из этих ворот 7 апреля 1908 года. Но для нашего рассказа куда важнее другой замечательный весенний день – 15 апреля 1942 года. В этот день трамвайное движение в городе на Неве получило второе рождение.
Холодный, цвета стали, Суровый горизонт — Трамвай идёт к заставе, Трамвай идёт на фронт…
Это строки Веры Инбер, ленинградской поэтессы, из цикла «Душа Ленинграда». Ритмичные, строгие и суровые – они очень точно передают атмосферу блокадного города. Трамвайное движение в Ленинграде не прекратилось с началом осады. Разветвлённая сеть – 42 маршрута, около семисот километров – продолжала связывать все районы города. Однако сразу с началом войны трамваи, как всё вокруг, буквально «перешли на военные рельсы».
Уже в первые месяцы почти три тысячи сотрудников ленинградского трамвайно-троллейбусного управления отправились на фронт. Только из трампарка №3 воевать ушли 238 работников.
На их места встали женщины, подростки, пенсионеры. Общественный транспорт перевозил солдат, боеприпасы, оборудование, топливо, раненых – часть вагонов превратились в специальные санитарные поезда. Трамваи использовали даже для эвакуации экспонатов Эрмитажа: для этого рельсы проложили прямо по Дворцовой площади.
Но с каждым днём ситуация в осаждённом городе становилась всё тяжелее. Сложности отражались и на работе городской транспортной сети. Артиллерийские обстрелы повреждали пути и контактную сеть. Участились перебои с подачей электроэнергии. Не хватало людей. 8 декабря 1941 года регулярное трамвайное движение в Ленинграде прекратилось. Сначала упразднили 8 из 17 городских маршрутов. 27 декабря произошла полная остановка пассажирских трамваев. Грузовые продержались чуть дольше – до 3 января. Официального приказа об отключении электроэнергии не было, и многие составы были остановлены прямо на линиях. 52 трамвая так и остались стоять посреди ленинградских улиц до самой весны. Застрявшие на ледяных рельсах, замершие опустевшие вагоны казались призраками далёкой мирной жизни. А люди по заснеженному, промёрзшему городу теперь могли передвигаться только пешком.
«Город стал пешим. Расстояния обрели реальность. Они измерялись силой своих ног. Не временем, как раньше, – а шагами», – так описывают тот день в «Блокадной книге» Даниил Гранин и Алесь Адамович. В нечеловеческих условиях голода и холода преодолевать даже самые небольшие расстояния людям было крайне тяжело. Городу было жизненно необходимо восстановить трамвайное движение – самую важную живую артерию, которая соединяла окраины с центром, жилые кварталы – с заводами и фабриками, а жителей Ленинграда – между собой.
И для работников трамвайного парка № 3 остановка движения не означала остановку работы. Каждый день приходили на работу трамвайщики – водители, слесари, кондукторы... В трамвайных парках продолжали сохранять и ремонтировать подвижной состав, менять повреждённые детали механизмов, регулярно проверять трамвайные пути, восстанавливать дорожную инфраструктуру. Очень важно было сохранить в рабочем состоянии наиболее уязвимую часть трамвайной колеи – стрелки. Их сберегли стрелочницы – в холод и пургу из последних сил они очищали пути от снега, посыпали их солью и переводили, без конца переводили стрелки, чтобы не позволить морозу сковать металл. Поддерживать трамвайное хозяйство в рабочем состоянии в эту суровую зиму было неимоверно сложно. Но люди верили – трамвай будет пущен! Поэтому делали всё, чтобы при первой возможности вернуть транспорт на улицы. Начальником трамвайно-троллейбусного управления Ленинграда в то время был Михаил Хрисанфович Сорока – легендарный «командир блокадного трамвая», как потом уважительно называли его горожане.
Именно под его руководством в кратчайшие сроки было совершено настоящее чудо – после страшной голодной зимы, весной 1942 года, трамвайное движение в блокадном Ленинграде было восстановлено. Перед трамвайщиками поставили конкретную цель: открыть грузовое движение 8 марта, а пассажирское – 15 апреля. Грузовые трамваи должны были участвовать в уборке города от снега и помочь восстановлению пассажирского движения. Это было очень трудное и ответственное задание. Но с еще большим энтузиазмом стали работать люди. Путейцы приводили в порядок рельсовую колею, контактники монтировали провода, один за другим выходили «на линейку готовности» вагоны. Трамваи заранее приводили в хорошее состояние – убирали, мыли, подкрашивали. Заблаговременно разработали расписание движения и, на всякий случай, обходные маршруты. Особое внимание уделяли внешнему виду работников общественного транспорта: специальный приказ по трамвайно-троллейбусному управлению требовал не допускать к работе водителей и кондукторов, одетых не по форме. Никаких поблажек и скидок на условия жизни в блокадную пору!
Возобновление пассажирского транспортного движения должно было стать настоящим праздником для ленинградцев. Так оно и случилось. 15 апреля 1942 года. Раннее ясное утро. Шесть часов тридцать минут. Одновременно из нескольких парков выходят на линию трамвайные поезда. Из трамвайного парка имени Блохина свой состав выводит вагоновожатая Ефросинья Фёдоровна Агапова.
Вот как она описывала потом этот день: «Тронула ручку контроллера, поставила на первое положение. И вдруг вагон ожил. Не могу передать, что испытала в эту минуту. Вывела трамвай из парка. На остановках входят люди, смеются, плачут от радости. Многие спрашивают: «Сколько же теперь будет стоить билет?» А я тоже и смеюсь, и слёзы вытираю от радости, говорю: «Всё те же 15 копеек, дорогие мои, всё те же 15 копеек»... И всюду по пути люди – оживлённые, на исхудавших лицах – радость…»
«Командир блокадного трамвая» Михаил Хрисанфович Сорока в своей книге «Фронтовой трамвай» записал и другое живое свидетельство того светлого апрельского дня. Вспоминает Вера Ивановна Павлова: «Я работала санитаркой в эвакогоспитале № 68 на углу Большой Пушкарской. Ни воды, ни света. И вот в такой палате почти умирающие вдруг закричали: «Ребята, победа! Ур-р-р-а! Ур-р-р-а!»... И полезли, кто как мог, к окнам. Оказывается, зазвенел трамвайный звонок и прошёл трамвай, который всю зиму стоял на Большом проспекте. Если бы вы видели, сколько было радости!» Трамвайный звонок звучал тогда как предвестник победы. Хотя до Дня Победы было ещё далеко. Обстрелы города продолжались, и трамваи – как часть важной для города инфраструктуры и лакомая цель для фашистов – постоянно находились под угрозой.
«Бьют, гады, по остановкам, пристрелялись к ним, – рассказывала спустя годы вагоновожатая Ефросинья Агапова. – А я, как только стрелять начинают, на остановках, наоборот, ходу добавляю, проскакиваю их… Пассажиры шум поднимают, невдомёк им поначалу, почему вожатый мимо остановки проскочил. А вот когда чуть подальше, чем положено, начинаешь их высаживать, тогда и объяснить можно». При одном из обстрелов пострадала и сама Ефросинья Фёдоровна. Снаряд разорвался рядом с трамвайными путями, в окна полетели осколки. Взрывная волна оглушила вагоновожатую. Но придя в себя, Ефросинья Агапова принялась оказывать первую помощь другим раненым, вызвала медиков, а сама от госпитализации отказалась – повела трамвай в парк на ремонт…
В 1994 году на здании трамвайного парка № 3 на Большой Посадской улице была установлена мемориальная доска, посвящённая сотрудникам парка, работавшим здесь в годы Великой Отечественной войны.
Текст на доске гласит: «Подвигу трамвайщиков блокадного Ленинграда. 15 апреля 1942 года из этого парка вышли на линию первые трамвайные поезда».

15 ноября 1941 года. Девять часов вечера. Температура воздуха около восьми градусов ниже нуля. На углу между 17-й и Большой пальмовой оранжереями ленинградского Ботанического сада падает и разрывается немецкий фугас весом в несколько сот килограммов.
Практически во всех оранжереях взрывной волной выбиты стекла. Полностью разрушены оранжереи 16, 17 и 18. Уничтожена котельная Ботанического сада. Тропические растения – пальмы, папоротники, орхидеи, лианы – гибнут в течение последующих нескольких часов: именно в эту ночь в Ленинграде ударит мороз до минус пятнадцати градусов.
На спасение крупных растений, растущих в грунте, надеяться не приходится. Уже к утру погибнет «Ливистона южная» – высочайшая в Европе красавица-пальма, подаренная Екатериной Великой князю Потемкину. Замёрзнет знаменитая амазонская кувшинка «Виктория регия».
Примерно 18 тысяч видов растений погибло сразу. Но у других еще был шанс. До пяти утра садоводы и научные сотрудники переносили выжившие экземпляры коллекции – в уцелевшие оранжереи, помещения Ботанического музея, в собственные квартиры. Крупные саговники – вид, сохранившийся на Земле еще со времен динозавров – выбили из кадок, обрубили корни и листья, завернули в рогожи и сложили в одной из оранжерей.
Руководил спасательными работами Николай Иванович Курнаков. В Ботанический сад, тогда еще Императорский, он пришел в 1902 году, 19-летним крестьянским парнем. Да так и остался здесь до конца своих дней. Его любимцами были кактусы и другие суккуленты – коллекция, которую собирали десятилетиями, еще с царских времен. Редкие сорта привозили учёные из экспедиций, присылали по обмену из других стран, в том числе из Германии.
Одной из жемчужин коллекции уже в те времена была «Царица ночи» – редкий тропический кактус, цветы которого распускаются всего на несколько часов, обязательно ночью, и далеко не каждый год. Это радостное событие всегда похоже на чудо: ослепительно белые гигантские цветы с ароматом ванили собирают в петербургском Ботаническом саду сотни желающих полюбоваться на эту красоту… Чудом было и спасение этого экзотического кактуса той страшной блокадной зимой, когда «Царица ночи» представляла собой всего лишь жалкий кусочек обмороженного растения.
Большая часть коллекции кактусов выжила тогда только благодаря заботе Николая Ивановича Курнакова. В ноябре 1941-го он перенес «колючее хозяйство» в свою маленькую квартирку, где было легче поддерживать тепло. Вместе с женой, Анастасией Федосеевной, они топили печку-буржуйку, поливали и лечили растения, защищали их от обморожений.
Несколько сотен кактусов заполнили всё пространство квартиры Курнаковых: подоконники, столы, пол... Лишь небольшая дорожка вела к свободной от кактусов кровати.
Когда Николаю Ивановичу предлагали уехать в эвакуацию, он отказывался: без своих кактусов никуда не поедет. «Поработать с ними пришлось, как с малыми детьми», – описывал потом Курнаков свой опыт «выхаживания» растений. Так же поступали коллеги Курнакова. Сами мерзли, но ставили цветы поближе к печке-буржуйке.
И – выходили!
С наступлением тёплой погоды кактусы были перенесены в полутёплый парник, где при тщательном уходе им дали окрепнуть и подготовиться к следующей, не менее тяжелой, зимовке. Срезанные растения укореняли, прививали. Многие из них даже зацвели.
Начал оживать и город. Весной 1942-го года блокадный Ленинград превратился в один большой огород: все городские сады, бульвары и скверы отдали под выращивание овощей и зелени. Турнепс, петрушка, укроп, капуста, брюква росли на трамвайных и автобусных остановках, вдоль набережных, на газонах вокруг памятников. Покрылись грядками Марсово поле и Летний сад. Новая рассада появилась и в Ботаническом саду: для нужд города здесь выращивали капусту, развели шампиньонные грибницы и целые табачные плантации – во время войны было важно удовлетворить спрос горожан на папиросы. Но не забывали и о другой важной способности растений – дарить людям не только пользу, но и красоту.
Весной 1942 года по инициативе и при активном участии Николая Курнакова в Ботаническом саду было высажено 200 видов декоративных растений. В госпиталях и больницах Ленинграда появились букетики цветов – напоминание о будущей мирной счастливой жизни. Следующей весной цветы в Ленинграде появятся уже везде – у заводских проходных, на площадях и в скверах. Сотрудники Ботанического сада включились в борьбу и с другим страшным недугом – цингой. Изможденным голодающим людям остро требовались витамины. И ученые начали проводить научные исследования: как быстро восполнить недостаток витамина С.
Специалисты изучили фармакологические свойства растений, составили «растительные карты» и начали издавать брошюры-памятки для населения: как самостоятельно получить витаминный напиток из сосновой хвои. Заодно учили другим полезным вещам: как сделать перевязочный материал из мха сфагнума, какие съедобные растения растут в городских парках и скверах, что и как можно из них приготовить – салат из одуванчиков, суп из крапивы, запеканка из сныти. Всю войну в Ботаническом саду работала выставка съедобных, ядовитых и лекарственных растений. Люди приходили туда, чтобы узнать, из каких растений можно сделать суп или салат, а что нельзя использовать в пищу ни в коем случае. О съедобных и ядовитых растениях сотрудники ботанического сада также рассказывали на выездных лекциях.
Впервые в СССР в отделе споровых растений ленинградского Ботанического института из лишайников был получен антибиотик – бинан. А план по выращиванию лекарственных растений в 1943 году был перевыполнен почти в два раза.
«Была перекопана вся французская часть парка вдоль Невы и высажена рассада: наперстянка, белладонна, валериана – целый набор трав», – вспоминает Валентина Николаевна Никифорова. В блокаду она была подростком, жила и работала в Ботаническом саду вместе с матерью, Натальей Сюгиной. Та занималась выращиванием лекарственных растений, была бригадиром. В августе 1943 года ее, как и всех работниц Ботанического сада, наградили медалью «За оборону Ленинграда».
А Николай Иванович Курнаков в 1943 году, в день своего 60-летия, за героический труд и заслуги перед Родиной был награжден орденом Трудового Красного Знамени.
Он умер вскоре после полного снятия блокады Ленинграда, совсем немного не дожив до светлого дня 9 мая 1945-го года. Но главное дело его жизни было исполнено. Бесценная коллекция Ботанического сада, спасенная усилиями Николая Ивановича и его сподвижников, продолжила свою историю. Растения, которые в 1941-м году были беззащитными крошками, сейчас доросли почти до крыши оранжерей – например, те самые саговники. И каждое из растений, выстоявших в ту суровую пору, сегодня отмечено символической ленточкой Ленинградской победы.
Обязательно обратите на них внимание, когда в следующий раз будете в оранжереях Ботанического сада. Ведь они тоже – ветераны ленинградской блокады.

Левашовский хлебозавод не был единственным, работавшим во время блокады в Ленинграде. Однако количество предприятий, выпускавших для жителей города бесценный хлеб, постоянно неумолимо сокращалось. Однажды их осталось всего шесть. Но они продолжали снабжать огромный город даже в самый тяжелый период.
Здесь, на пересечении Левашовского проспекта и Барочной улицы, выпекали хлеб. Те самые «125 блокадных грамм», увековеченные в знаменитом стихотворении Ольги Берггольц.
Все 872 дня ленинградской блокады.
19 ноября 1941 года в Ленинграде было принято постановление «О снижении норм хлеба». Во избежание перебоев в обеспечении хлебом войск фронта и населения Ленинграда с 20 ноября 1941 года были установлены следующие нормы отпуска хлеба: • рабочим и инженерно-техническим работникам – 250 граммов, • служащим – 125 граммов, • иждивенцам – 125 граммов, • детям – 125 граммов.
Что же это был за хлеб?
Единого рецепта не существовало, он все время менялся, исходя из того, какие ингредиенты были на тот момент в городе. В ход шли: мука низкого качества (в том числе мучная пыль со стен мукомольных производств), подсолнечный и хлопковый жмых, мука соевая, отруби, ячменный солод, пищевая гидроцеллюлоза, овсяная мука из фуражного зерна (предназначенного на корм лошадям), мороженый картофель, проросшее зерно (поднятое со дна Ладожского озера, с затонувших барж), рисовая лузга, сосновая кора... Также в обиход тестоделов вошла новинка – жидкая фракция специально разработанных дрожжей, с помощью которой тесто поднималось, несмотря на большое количество совсем не свойственных хлебу добавок.
Каждый раз рецепт сначала проверяли в специальной лаборатории НИИ хлебопекарной промышленности. Там находилась маленькая опытная печь, хлеб с очередным соотношением добавок выпекался сначала в ней. При более или менее удовлетворительном результате новый рецепт шел на заводы. Добавки могли составлять до 40 процентов от всего состава хлеба.
Кольцевой конвейер Левашовского хлебозавода переоборудуют под новые задачи: вместо круглого «подового» хлеба здесь теперь выпускают формовой хлеб-«кирпичик». Его легче делить на небольшие по весу пайки, да и в прямоугольную форму для выпечки удобнее класть нестандартные ингредиенты, добавлять воду.
Николай Антонович Лобода, в годы блокады исполнявший обязанности главного механика Левашовского хлебозавода, рассказывал: «Когда выпускали первый хлеб формовой, так я вам скажу – вот так в руку взять, сдавить, так там половина воды. И вот такого – сто двадцать пять граммов! И ничего сверх…». Рассказ Николая Лободы приводят в «Блокадной книге» Даниил Гранин и Алесь Адамович.
В заводских печах появляются ручные приводы на случай отключения электричества в городских сетях. Воду работникам Левашовского хлебозавода порой приходилось носить вручную, передавая друг другу полные ведра, выстроившись в цепочку от берега Малой Невки.
«Мы построили на Малой Невке насосную станцию, – вспоминал Николай Лобода, – протащили туда провода. А труб-то нет! Что мы сделали? Взяли шланги пожарные и эти шланги протянули вместо труб. Тут мороз стал припекать: как два-три дня, так шланги все промерзают. Что делали? Изоляцию накрутили на них. А сперва, когда воду отключили, пытались носить ведрами с Невки на седьмой этаж…»
Работники хлебозавода испытывали все тяготы блокады наравне с другими горожанами. И больше того – они понимали, что от их работы зависят жизни других. Будет хлеб – будут жить ленинградцы. Встанет конвейер хлебозавода – и тысячи людей обречены на мучительную гибель от голода.
Левашовский хлебозавод – один из символов жизненной стойкости Ленинграда в его самое «смертное время» – берегли как главное народное достояние. Хлебное производство приравняли к военному – подобно особо важным стратегическим объектам его охраняют и с земли, и с воздуха. Территорию вокруг патрулируют вооруженные солдаты. В соседнем дворе размещены зенитки для отражения авиационных налетов.
Каждая буханка на строжайшем учете. Но о попытках вынести хлеб с завода, чтобы поддержать своих близких, или съесть лишний кусок на рабочем месте – нам ничего не известно.
Люди, выпекавшие хлеб в тяжелейших блокадных условиях, голодали так же, как и все остальные ленинградцы. И умирали от голода – как и другие.
В Книгу Памяти блокадного Ленинграда навсегда вписано имя Даниила Ивановича Кютинена, одного из пекарей Левашовского хлебозавода. 3 февраля 1942 года он скончался прямо на своем рабочем месте. В свидетельстве о смерти значится, что пекарь умер от дистрофии.
Однажды случилось страшное: в печи Левашовского хлебозавода произошла поломка. Чтобы починить механизм, главный механик завода Николай Лобода, рискуя жизнью, залез прямо в раскалённое нутро конвейера. А там – температура под 200 градусов!
Обратимся снова к воспоминаниям самого Николая Антоновича: «Сначала полил туда водой... Сбил температуру. Наверно, уже было примерно сто шестьдесят-сто восемьдесят градусов. Обвязал голову, ватник намочил, валенки, ватные брюки, двое рукавиц. Влез туда… И уже чувствую, что я теряю соображение. Я тогда вылез, минут десять посидел – и второй раз. Вот за второй раз выдернул все… Стояли примерно около двух с чем-то часов – и пустили, то есть мы не сорвали снабжение хлебом. Меня за это правительство отметило: наградили за эту работу орденом Трудового Красного Знамени…»
Самоотверженный, героический труд. Мужество настоящих героев. Здесь, на Левашовском хлебозаводе, это не просто возвышенные слова. Это благодарность всего Ленинграда – людям, которые делали свою работу и помогали городу выжить.

Крестовский остров сегодня – территория спорта: большие арены, гребной канал, зелёные аллеи, по которым совершают пробежки и катаются на велосипедах. Место, всегда полное движения. Но восемьдесят с лишним лет назад здесь, на стадионе «Динамо», случилось совсем другое – тихое и почти невозможное. То, что стало одним из самых значимых символов жизни блокадного Ленинграда. Весной 1942 года город, и люди вместе с ним, медленно приходили в себя после первой блокадной зимы – самой страшной за всю осаду. Позади остались лютые морозы и огромные потери. Но Ленинград упрямо возвращался к самому себе: заработали бани, открылись парикмахерские, по улицам снова пошёл трамвай.
В мае Ленинград всегда открывал летний спортивный сезон – так было заведено еще до войны. Решили не изменять традиции и теперь: в осажденном городе устроили спортивный день. В Михайловском саду проводилась военизированная эстафета, в Таврическом (Городском детском парке) – километровый фронтовой кросс. В программу вошли состязание в гребле на шлюпках среди моряков-балтийцев и другие показательные выступления. А завершить праздник должен был футбольный матч. Футбол? В городе, все еще скованном смертельным кольцом блокады?
Идея казалась немыслимой.
Кто вообще согласится выйти на поле в подобных условиях? Чтобы отыскать футболистов, тогда обратились… в милицию. Ведь именно там, в отделе по борьбе с бандитизмом, служили оперуполномоченные Валентин Фёдоров и Аркадий Алов – довоенные капитаны главной городской футбольной команды, «Динамо». Они приступили к поиску оставшихся игроков.
Александр Зябликов – капитан «Зенита» – вместе со многими своими товарищами по команде трудился в то время на Ленинградском металлическом заводе. Впоследствии в газетных репортажах, посвящённых блокадному матчу, соперников «Динамо» в целях конспирации будут называть «командой Н-ского завода». Буквально с передовой, с Карельского перешейка, вызвали Дмитрия Фёдорова. С другого участка фронта, с Красного Села, прибыли Георгий Московцев и Анатолий Викторов. Вратаря, Виктора Набутова, нашли на Ораниенбаумском плацдарме. Позже, в 50-х, он станет знаменитым спортивным комментатором.
Кто-то попал в число игроков практически случайно: Михаил Атюшин, бывший игрок сборной Самары-Куйбышева, воевавший на Ленинградском фронте, а теперь также служивший в городской милиции, заглянул на стадион, чтобы просто позаниматься, – за голодную зиму он совсем отвык от спорта. Встретил футболистов и, конечно, согласился испытать свои силы, принять участие в дерзком «блокадном матче».
А ведь тогда даже мяч найти было непросто. Алов вспоминал, как безуспешные поиски привели его в институт физической культуры имени Лесгафта. И сторож, после раздумий, вынес из кладовки два новеньких кожаных мяча. Еще из старой, довоенной жизни. Настоящее сокровище! Расстаться с ним сторож согласился лишь потому, что последний отряд студентов-физкультурников буквально накануне ушёл на фронт.
Для проведения матча выбрали резервное поле стадиона «Динамо»: основное в то время служило огородом, второе разворотило бомбёжками, а здесь ущерб был минимальным. Только трибуны замёрзшие ленинградцы разобрали зимой на дрова.
Тренировки проходили два раза в неделю. Более интенсивных нагрузок изможденные игроки выдержать не могли.
И вот, наконец, этот день настал.
31 мая 1942 года.
С погодой повезло – было тепло и солнечно. Игроки вышли на поле. Бледные, осунувшиеся. Но, как говорил потом Виктор Набутов, «все тщательно выбриты и подстрижены. Команда вспомнила свои прежние дни и свои прежние обычаи: это было законом – на матч выходить, как на парад». Игра далась им непросто.
«Привычное поле казалось странно большим, а ноги – чужими», – рассказывал капитан динамовцев Валентин Фёдоров. Первый же принятый на голову мяч сбил с ног полузащитника Анатолия Мишука. Немногочисленные зрители – раненые из ближайшего госпиталя, человек 40 – поначалу недоверчиво и даже испуганно наблюдали за матчем. Но вскоре, как в довоенные годы, вошли во вкус, начали подбадривать футболистов.
И игра пошла! Как написали на следующий день ленинградские газеты – «в живом, энергичном ритме».
Первый тайм отыграли «всухую». В перерыве на траву не садились: футболисты не были уверены, что смогут потом подняться. Даже несмотря на то, что продолжительность матча сократили – вместо привычных сейчас полутора часов играли всего час. Вторая половина игры закончилась триумфом «Динамо»: по два гола в ворота противника забили Алов и Сазонов, имена авторов остальных мячей история, увы, не сохранила.
Но так ли это важно? Ведь вовсе не соперники тогда играли на поле. Не друг против друга сражались в тот день две ленинградские команды футболистов. И победа у них была общей.
Победа над страхом, отчаянием, голодом, ужасом блокады.
Победа жизни над смертью.
Победа для всего города.
Уже 7 июня те же команды, в чуть измененных составах, вновь вышли на поле. На этот раз сыграли вничью – 2:2.
А первый документально зафиксированный «блокадный матч» 31 мая 1942 года за минувшие десятилетия буквально оброс легендами. Рассказывают, что репортаж о нем передавали по радио прямо на передовую – и в наши окопы, и во вражеские. Говорят, что во время игры начался артобстрел, но никто из футболистов и зрителей не захотел уйти в убежище, стреляли-то по соседнему району.
В многочисленных, порой противоречивых воспоминаниях свидетелей той игры сегодня непросто найти строгую документальную точность. Однако легенды, как известно, рождаются не на пустом месте. Только вокруг чего-то действительно важного – того, о чём люди не устают рассказывать друг другу и о чём хранят память.
Сегодня у стадиона «Динамо» стоит памятник блокадному матчу. На нём высечена дата – «31 мая 1942 года. Матч в блокадном Ленинграде» – и имена всех, кто вышел тогда на поле. Они играли, чтобы доказать и целому городу, и самим себе: Ленинград жив!